А может быть, только бродягой, — добавил Анджиевский, улыбнувшись. — Вернуться с этого пути вы не сможете никогда. Не захотите...

Шура был удивлен. Слова его поразительно точно совпадали со словами отца, когда тот накануне отъезда убеждал его держаться подальше от цирка, заняться делом серьезным.

Заметив замешательство мальчика, Анджиевский внезапно переменил тон.

— Ну, что же ты задумался, парень? — сказал он, хлопая Шуру по плечу.

— Я остаюсь, — выпалил тот.

Во время их разговора Кучкин стоял молча, прислонившись к косяку двери. Хозяин будто бы и не замечал его. Но уходя, Шура слышал, как из-за закрытой двери доносились два голоса: глухой, виноватый — Кучкина, и звонкий, резкий — хозяина. Наиболее явственны были слова «пьянство» и «выгоню».

Цирк Анджиевского оставался в Оренбурге долго. И хотя молодому циркачу действительно приходилось трудно, тем не менее он был счастлив. Ведь, кроме всякого рода «черного» труда — от уборки манежа до чистки животных,— он еще помогал Кучкину во время выступлений. Они подружились, несмотря на разницу в возрасте. Шура рассказал своему «крестному отцу» все: и про Сандова, и про Клима Ивановича, и про зверскую стальную полосу Петрова. Не утаил и историю с поездкой на учебу в депо. Кучкин очень привязался к мальчику, учил его разным премудростям цирковых силачей. Особенно старательно тренировал он своего молодого помощника в балансировании тяжелыми предметами. В то время успехом пользовался такой номер: на глазах публики заливался горячей водой и засыпался горящим углем огромный самовар. Когда из-под крышки начинал валить пар, силач жонглер водружал его на лоб и таким образом разгуливал по манежу. Номер требовал сочетания силы, ловкости и смелости


назад далее