Вступление из книги "Вспомнить всё"

Я родился в голодный год. Это был 1947, и Австрия была оккупирована армиями союзников, которые победили Третий Рейх Гитлера. В мае, за 2 месяца до того, как я родился, прошли голодные бунты в Вене, и в Штирии, юго-восточной провинции, где мы жили, был серьезный дефицит продовольствия. Годами позже, когда моя мать хотела напомнить мне о том, как много она и мой отец принесли в жертву, чтобы вырастить меня, она рассказывала мне, как она добывала продовольствие в округе, бродя от одной фермы к другой, чтобы собрать немного масла, сахара и зерна. Порой она отсутствовала дома по 3 дня. Hamstern, как это называли по-немецки, вроде хомяка, собирающего орехи; попрошайничество еды было весьма распространено.

Наша весьма типичная фермерская деревня называлась Таль. Несколько сотен семей составляли все население, их дома и фермы объединялись, соединяясь друг с другом тропинками и дорожками. Главная дорога была грунтовой и тянулась на пару километров верх и вниз по низким альпийским лугам , покрытым полями и сосновыми лесами.

Мы совсем мало видели британские войска, в чьей зоне мы находились – просто случайные грузовики с солдатами, проезжавшие изредка мимо. Но на востоке территорию занимали русские, и мы были этим очень озабочены. Холодная Война начиналась, и мы все жили в страхе, что к нам могут приехать русские танки, и мы будем поглощены Советской империей. Священники в церкви пугали паству ужасными историями о русских, расстреливающих маленьких детей прямо на руках их матерей.

Наш дом был на верху холма у дороги, и во время, пока я рос, было очень необычно видеть более, чем одну или две машины, проехавших мимо дома в течении дня. Разрушенный замок, построенный во времена феодального строя, был прямо через дорогу от нас, в сотне метров от нашей двери.

На следующем холме был дом, где работал глава деревни; католическая церковь, куда моя мать водила нас по воскресеньям на мессу; местная гостиница, или Gasthaus, которая была общественным центром деревни; и начальная школа, в которую ходил я и мой брат Майнхард, который был на год старше меня.

Мои самые ранние воспоминания: моя мать стирает белье и мой отец грузит уголь лопатой. Мне было не больше трех лет, но образ моего отца особенно четко остался в моем сознании. Он был крупным, атлетически сложенным мужчиной, и многие дела по хозяйству он делал самостоятельно. Каждую осень мы должны были пополнять наш зимний запас угля. Грузовик сваливал кучу перед нашим домом, и по этому случаю отец позволял Майнхарду и мне помочь ему перегрузить уголь в подвал. Мы всегда были так горды быть его помощниками.

Мои отец и мать происходили из пролетарских семей рабочих с северных заводов, преимущественно металлургических. Во время хаоса конца второй мировой войны они встретились в городе Мюрццушлаг, где моя мать, Аурелия Джадрни, была клерком в центре по распределению продовольствия в мэрии. Ей было чуть больше 20, вдова военного – ее муж был убит всего лишь через 8 месяцев после свадьбы. Одним утром, работая за своим столом, она заметила моего отца, проходившего по улице – уже немолодой мужчина, ближе к 40, но высокий и хорошо выглядящий, в униформе жандармерии – деревенской полиции. Она была без ума от мужчин в униформе, поэтому каждый день после этого она наблюдала за ним. Она выяснила, когда его смена, поэтому точно знала, в какое время можно его увидеть. Они разговаривали через открытое окно, и она давала ему продукты из тех, что были у них в наличии.

Его звали Густав Шварценеггер. Они поженились в конце 1945. Ему было 38, а ей – 23. Мой отец получил назначение в Таль и был поставлен во главе четырех человек, ответственных за эту деревню и ближайшую округу. Его жалованья едва хватало, чтобы свести концы с концами, но зато к работе прилагалось место для проживания: домик старого лесника или Forsthaus. Этот старый лесник, или Forstmeister, жил на первом этаже, а мы – на втором.

Дом моего детства и юности был весьма обычным, сделанным из кирпича и камня, вполне пропорциональный, с толстыми стенами и маленькими окнами, чтобы хранить тепло во время альпийских зим. У нас было 2 спальни, каждая с печью, которая топилась углем, и кухня, где мы ели, делали уроки, мылись и играли. Эта комната обогревалась за счет тепла плиты, на которой готовила пищу мама.

Не было ни водопровода, ни душа, никакого туалета с системой канализации, просто нечто вроде ночного горшка. Ближайший колодец был почти в четверти мили от нас, и даже когда шел сильный дождь или снег, один из нас все равно должен был идти за водой. Поэтому мы использовали настолько мало воды, насколько это было возможно. Мы грели ее, наполняли таз для умывания и брали мочалку – моя мать мылась первая, чистой водой; потом мылся отец; а затем наступала очередь меня и Майнхарда. Нам было не особо важно, что вода слегка грязновата, ведь снова идти до колодца желающих было мало.

У нас была деревянная мебель, очень простая, и несколько электрических ламп. Мой отец любил картины и антиквариат, но когда мы росли, это было непозволительной роскошью. Музыка и кошки оживляли наш дом. Мама играла на цитре (струнный щипковый музыкальный инструмент) и пела нам песни и колыбельные, но настоящим музыкантом у нас был, конечно, отец. Он мог играть на всех духовых и язычковых инструментах: трубах, флюгельгорнах, саксофоне, кларнете. Отец также писал музыку и был дирижером небольшого местного оркестра жандармерии – если где то умирал офицер-полицейский, этот оркестр мог играть на похоронах. Частенько по воскресеньям летом мы ходили на концерт в парк, где он был в качестве дирижера и, иногда, играл сам. Большинство наших родственников с его стороны были музыкантами, но этот талант так и не передался, ни мне, ни Майнхарду.

Я не знаю точно, почему у нас были кошки, а не собаки – может быть потому, что мама любила их, и они обходились дешево, т.к. сами находили себе пропитание. Но кошек у нас всегда было множество: носившихся туда-сюда, сворачивающихся калачиком тут и там, приносивших полудохлых мышей с чердака, чтобы доказать, какие они прекрасные охотники. Каждый из нас ложился спать со своей собственной кошкой/котом, свернувшейся калачиком рядом в кровати – вот такая вот традиция. Одновременно у нас было 7 кошек. Мы любили их, но не чрезмерно, потому что у нас не было такого понятия, как отвезти кошку к ветеринару. Если одна из них начинала валиться с ног, будучи больной или слишком старой, мы готовились услышать выстрел с заднего двора – звук отцовского пистолета. После этого выходила мама, Майнхард и я, и делали могилу с маленьким крестом на холмике.

У матери был черная кошка по имени Муки, которая, как она постоянно утверждала, была уникальной, хотя никто из нас не мог понять почему. Однажды, когда мне было около 10, я поспорил с мамой, не желая делать уроки. Муки была поблизости, валялась на диване, как обычно. Я, должно быть, сказал что то действительно наглое, потому что мама замахнулась, собираясь дать мне пощечину. Увидев это, я собирался парировать, но вместо этого получилось так, что я ее ударил. Муки соскочила с дивана мгновенно, вскочила вверх между нами и вцепилась когтями мне в лицо. Я оттолкнул ее и закричал: «Ай! Что это?». Мама и я посмотрели друг на друга и рассмеялись, не смотря на то, что кровь текла по моим щекам. Таким образом, в итоге, она доказала, что Муки – единственная в своем роде.

Перевод от aleksss




Если вы любите кинематограф и смотрите его на больших экранах - можете взглянуть на сайт телевизоры цены.